Начало охоты

   Вечер второго января выдался тихим — снег за окном шел плотной стеной, глушил город, превращал Чертаново в акварельное пятно серого на сером. На кухне горела только лампа над столом, остальное пространство тонуло в полумраке. Чайник остывал, забытый посреди разговора, который начался как обычное «как дела» и незаметно скатился в исповедь.
    Лена сидела, обхватив руками кружку, смотрела в окно, где снежинки прилипали к стеклу и медленно сползали вниз, оставляя мокрые следы. Говорила тихо, монотонно, будто зачитывала протокол собственного предательства.
    — Теофил, можешь написать про дизайнеров? Про креативщиков? Про то, как мы превратились в продавцов иллюзий?
    Он сидел напротив, блокнот перед ним, карандаш в руке — старая привычка, от которой не отказался даже спустя месяц в мире, где все пишут пальцами по стеклу. Посмотрел на нее внимательно, подождал. Не спросил «почему» — просто кивнул:
    — Расскажи.
    Лена вздохнула, отпила холодного чая, поморщилась.
    — Я училась на дизайнера, потому что хотела создавать красивое. Понимаешь? Не «эффективное», не «конверсионное» — просто красивое. Думала, буду рисовать плакаты для театров, обложки для книг, которые люди захотят взять в руки просто ради того, чтобы посмотреть. Наивная идиотка.
    Максим вошел с балкона, прикрыл дверь — холод ворвался следом, повис в воздухе. Сел рядом с Леной, не перебивая. Слушал.
    — Первая работа — рекламное агентство, — продолжила Лена. — Средненькое, но амбициозное. Нас сразу научили главному: клиент — это не человек. Клиент — это «таргет». Целевая аудитория. Набор характеристик: возраст, доход, интересы, страхи. Мы не создаем для людей. Мы создаем для сегментов. И задача не сделать что-то настоящее. Задача — продать. Что угодно кому угодно. Неважно, нужно это или нет.
    Она замолчала, покрутила кружку в руках. Теофил записывал — не слова, а что-то свое, короткими пометками на полях.
    — Помню первый проект, — голос Лены стал тише. — Крем для лица. Обычный крем, ничего особенного. Но креативный директор сказал: «Нам нужна история. Женщина должна почувствовать, что этот крем изменит ее жизнь». И мы придумали легенду про альпийские травы, про «древний рецепт», про «клинически доказанный эффект». Все красиво, дорого, убедительно. Крем продавался отлично. А я знала, что состав — обычная аптечная база плюс отдушка. Но картинка была идеальная. И я гордилась своей работой.
    Максим положил руку ей на плечо. Она не отстранилась, но продолжала смотреть в окно.
    — Потом был проект для застройщика. Элитный жилой комплекс. На самом деле — обычные панельки, только с дорогой отделкой подъездов и консьержем у входа. Но мы рисовали «европейский уровень жизни», «пространство для счастья», «ваш личный оазис в центре мегаполиса». Показывали счастливые семьи на террасах, детей на зеленых газонах, успешных людей с бокалами вина. А реальность — окна в окна соседнего дома, парковка вместо детской площадки, шум с проспекта круглые сутки. Но люди покупали. Потому что мы продавали не квартиры. Мы продавали мечту. Фальшивую, но красивую.
    Теофил перевернул страницу, продолжал писать. Лена наконец посмотрела на него.
    — Знаешь, что самое страшное? Я научилась этому. Научилась видеть людей как механизмы. Найти болевую точку — страх старости, неуверенность в себе, желание быть лучше других — и надавить на нее. Красиво, изящно, чтобы человек сам не заметил, что им манипулируют. Это называется «эмоциональный триггер». Это работает. И я стала в этом хороша.
    Она отставила кружку, сжала руки в кулаки.
    — Последний проект перед тем, как я взяла отпуск — приложение для знакомств. Обычное приложение, алгоритм как у всех. Но нам нужно было выделиться. Креативный директор сказал: «Продаем надежду на любовь». И мы нарисовали истории счастливых пар, которые «нашли друг друга благодаря нашему приложению». Сняли актеров, придумали биографии, запустили в соцсети. Люди верили. Скачивали. Платили за премиум-подписку. А потом жаловались, что ничего не работает. Но к тому моменту мы уже получили свой процент. И переключились на следующий проект.
    Голос ее дрогнул.
    — Я создаю красоту, которая обманывает. Рисую иллюзии, которые люди покупают, а потом разочаровываются. И самое мерзкое — я знаю, что делаю. Я не дура, Теофил. Я вижу механизм. Но продолжаю работать. Потому что надо платить за квартиру, за еду, за жизнь. Потому что все так делают. Потому что если я откажусь, найдут другого, и ничего не изменится.
    Она закрыла лицо руками.
    — Я хотела создавать прекрасное. А превратилась в торговца фальшью. И мне противно. От себя. От того, что я умею. От того, во что превратилось искусство.
    Максим обнял ее за плечи. Теофил отложил карандаш, посмотрел на нее долго, серьезно.
    — Спасибо, — сказал он тихо. — Это важно. Это нужно сказать.
    Лена шмыгнула носом, вытерла глаза.
    — Напиши об этом. Пожалуйста. Я не могу. Но ты можешь.
   
    На следующий день, когда Лена ушла на встречу с подругой, а Максим погрузился в правку очередного бага в старом коде, Теофил достал блокнот и перечитал вчерашние записи. Сидел долго, смотрел в окно — снег закончился, выглянуло бледное солнце, Чертаново проснулось и загудело привычным утренним гулом машин, голосов, лязга мусорных баков.
    Потом открыл ноутбук — теперь делал это без прежнего страха, хотя клавиатура по-прежнему казалась слишком легкой, ненастоящей — и начал печатать. Медленно, двумя пальцами, но упрямо.
    «В XIII веке художник создавал красоту во славу Божию. Икона писалась не для того, чтобы понравиться заказчику или привлечь толпу. Она писалась как молитва, как свидетельство о высшем. Мастер мог быть беден, забыт, безымянен — но его труд имел смысл, потому что служил истине. Пусть спорной, пусть несовершенной, но искренней.
    В XXI веке дизайнер создает красоту, чтобы продать ненужное.
    Разница огромна.
    Искусство — это правда, даже если она неудобна, даже если ранит, даже если не нравится. Искусство говорит: "Вот как я вижу мир. Вот что я чувствую. Согласен ты или нет — это моя правда".
    Реклама — это ложь, даже если она красива, даже если убедительна, даже если работает. Реклама говорит: "Вот что ты должен хотеть. Вот кем ты должен быть. Купи это — и станешь счастлив". Но счастья в коробке нет. Никогда не было.
    Сейчас творцы стали продавцами. Художники превратились в торговцев иллюзий. Те, кто мог бы создавать прекрасное, тратят талант на то, чтобы убедить человека купить крем, который не работает, квартиру, в которой он не будет счастлив, приложение, которое не принесет любви.
    А мы все — покупатели иллюзий. Мы платим за красивую ложь, потому что правда слишком сложна, слишком неудобна, слишком дорога. Нам легче поверить, что новый телефон сделает нас современнее, новая машина — успешнее, новая помада — желаннее. Нам проще купить картинку счастья, чем построить его самим.
    И система работает. Творцы создают иллюзии. А мы их покупаем. Все при деле. Все довольны. Все несчастны.
    Но однажды кто-то из нас остановится посреди торгового центра, посреди потока рекламы, посреди бесконечного "купи-купи-купи" — и спросит: "А зачем?"
    И тогда вся красивая ложь рассыплется. Потому что она держится только на том, что мы не задаем вопросов.
    Путник»
    Он перечитал текст дважды, поправил пару слов — заменил «продавцы иллюзий» на более точное «торговцы иллюзий», убрал одно лишнее «слишком». Потом скопировал, вставил в Живой Журнал, добавил заголовок «О красоте и лжи» и нажал «Опубликовать».
    Закрыл ноутбук. Встал, подошел к окну. Смотрел на серые панельки, на заснеженные дворы, на людей, спешащих по своим делам.
    — Услышат или нет — не знаю, — сказал он вслух, хотя в квартире никого не было. — Но молчать нельзя.
   
    К вечеру пост набрал триста просмотров. К ночи — две тысячи. К утру следующего дня счетчик показывал двенадцать тысяч, и цифра росла с каждым обновлением страницы.
    Комментарии сыпались один за другим — длинные, эмоциональные, противоречивые.
    «Боже, как будто кто-то влез в мою голову и сказал то, о чем я боялась думать. Я дизайнер. Пять лет рисую рекламу. Ненавижу себя за это. Но не знаю, как выбраться».
    «Наконец-то кто-то сказал! Вся креативная индустрия — это проституция. Продаем талант тому, кто больше заплатит, и называем это "профессионализмом"».
    «А что делать? Не работать? Питаться воздухом? Легко говорить "не лгите", когда не ты платишь за квартиру».
    «Этот "Путник" — очередной моралист, который ничего не понимает в реальной жизни. Дизайнеры не лгут — они помогают бизнесу. Это называется маркетинг, а не обман».
    «Читаю и плачу. Я училась на художника. Хотела рисовать картины. А теперь делаю баннеры для казино. Господи, что я делаю со своей жизнью?»
    «Кто этот человек? Откуда он взялся? Пишет как средневековый монах, но бьет точно в цель».
    Теофил читал, пролистывая экран вниз — медленно, вдумчиво, стараясь понять каждого. Максим сидел рядом, следил за цифрами статистики, качал головой.
    — Тридцать тысяч просмотров, — пробормотал он. — Это уже не шутки. Ты вышел за пределы своей ниши. Сейчас это увидят все. И не все будут рады.
    — Знаю, — ответил Теофил, не отрываясь от экрана. — Но Лена попросила. И это правда. Ее правда. Я просто записал.
    Лена вернулась поздно, усталая, со следами йоги на теле — растянутые мышцы, особая расслабленность в движениях. Максим молча показал ей ноутбук. Она прочитала пост, потом комментарии. Потом закрыла глаза, и по щекам медленно потекли слезы.
    — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не промолчал.
    Подошла к Теофилу, обняла его — крепко, по-настоящему, как обнимают тех, кто спас тебя от чего-то страшного.
    — Я не знаю, что будет дальше, — сказала она, не разжимая объятий. — Но ты дал мне право сказать себе: я не одна. Я не сошла с ума. То, что я чувствую — чувствуют другие. Мы не сломанные. Система неправильная.
   
    На другом конце города, в офисе «Контекст Консалтинг» на Садовом кольце, Гийом Ренар задержался допоздна. Не потому, что работы было много — нет, задача на сегодня выполнена чисто и элегантно: блогер-оппозиционер дискредитирован, его посты тонут в потоке сомнений, посеянных профессионально. Просто Гийом любил эти вечера — тишину пустого офиса, огни ночного города за окном, ощущение контроля над хаосом.
    Он готовил отчет по новому заданию — найти лидеров мнений в «духовной сфере». Михаил Петрович дал список критериев: харизма, искренность, способность собирать аудиторию без административного ресурса. Таких нужно было выявлять заранее, пока не набрали критическую массу влияния.
    Гийом методично гуглил, проверял форумы, Живой Журнал, Телеграм-каналы. Большинство — пустышки. Либо очевидные шарлатаны, торгующие «энергиями» и «вибрациями», либо скучные теоретики, закопавшиеся в абстракциях. Никакой реальной опасности.
    И тут — репост. Случайный, в одном из околофилософских пабликов.
    «Друзья, прочитайте. Это сильно. Автор — "Путник". Не знаю, кто он, но пишет так, будто пришел из другого времени».
    Гийом кликнул по ссылке. Открылся пост «О красоте и лжи». Начал читать. Остановился на второй фразе. Вернулся к началу. Прочитал заново — медленнее, внимательнее.
    «В XIII веке художник создавал красоту во славу Божию...»
    Гийом замер. Откинулся на спинку кресла. Пальцы, лежавшие на клавиатуре, медленно сжались в кулаки.
    Этот стиль. Эта логика. Это построение мысли — от высокого к низкому, от должного к сущему, через контраст и обвинение. Это не современный блогер. Это кто-то, кто мыслит как он сам. Кто-то из другого времени.
    Он открыл профиль «Путника». Прочитал остальные посты — о молитве, о труде, о лжи, о потреблении. С каждым постом уверенность крепла. Это не стилизация. Это настоящее. Кто-то, кто действительно верит в то, что пишет. Кто-то, кто готов защищать эти слова до конца.
    Гийом сделал скриншоты, сохранил их в отдельную папку на рабочем столе — назвал ее просто «Интересное». Перечитал последний пост еще раз, задержался на финальной фразе:
    «Но однажды кто-то из нас остановится посреди торгового центра, посреди потока рекламы, посреди бесконечного "купи-купи-купи" — и спросит: "А зачем?"»
    — Кто ты, Путник? — прошептал Гийом, глядя на экран. — И почему мне кажется, что мы уже встречались?
    Он закрыл ноутбук, встал, подошел к окну. Садовое кольцо внизу текло красными огнями — машины, реклама, вывески, бесконечное движение. Город, который никогда не останавливается, чтобы задать вопрос «зачем».
    Гийом улыбнулся — тонко, почти незаметно.
    — Скоро узнаем, — сказал он в пустоту офиса. — Скоро узнаем, кто ты такой. И тогда начнем разговор.
   
    В ту же ночь, уже под утро, когда Москва замерла в короткой передышке между ночью и рассветом, Теофил получил первое сообщение. Оно пришло в личку Живого Журнала — от анонимного аккаунта без аватарки, без постов, без подписчиков.
    «Завали ебало, святоша. Сгоришь, как твои еретики».
    Теофил сидел на кухне — не спалось, слишком много мыслей после вчерашнего взрыва комментариев. Читал отзывы, пытался ответить тем, кто задавал вопросы искренне. И тут — это.
    Он прочитал сообщение дважды. Потом откинулся на спинку стула, посмотрел в темноту за окном. Почти улыбнулся — грустно, устало.
    — В XIII веке мне угрожали костром, — сказал он вслух, тихо. — И я сгорел. Здесь угрожают... буквами. Прогресс.
    Утром показал сообщение Максиму. Тот побледнел, схватил телефон, начал быстро гуглить что-то.
    — Блин... это серьезно, — пробормотал он. — Нужно заблокировать этого придурка. Может, в полицию заявить. Или хотя бы...
    — Максим, — Теофил положил руку ему на плечо. — Это просто слова.
    — Ты не понимаешь! — Максим развернулся к нему, в глазах — настоящий страх. — Здесь слова — это оружие. Они могут уничтожить, не касаясь. Репутацию, работу, жизнь. Ты не видел, что бывает, когда толпа решает, что ты — враг. Они не сожгут тебя на костре. Но сделают так, что ты пожалеешь, что не сгорел.
    Теофил посмотрел на него долго, серьезно. Потом кивнул.
    — Тогда я приму этот бой, — сказал он спокойно. — Когда-то я принял огонь. Теперь приму слова. Разница не так велика, как ты думаешь.
    — Теофил...
    — Если я остановлюсь, они победили. Если замолчу из-за угрозы — значит, признал их правоту. Что правда не стоит риска. Что безопасность важнее честности. — Он взял телефон, посмотрел на экран с сообщением. — Нет. Я не для этого получил второй шанс.
    Максим хотел что-то сказать, но промолчал. Просто обнял друга — коротко, крепко. Понимая, что аргументов нет. Потому что сам бы на месте Теофила не смог поступить иначе.
   
    Пятнадцатого января, в середине месяца, в офисе «Контекст Консалтинг» прошла большая планерка. Михаил Петрович, руководитель отдела стратегических коммуникаций, раздал всем новые задачи — толстые папки с досье, профилями, анализом.
    Гийом получил свою. Открыл, пробежал глазами список.
    «Протестные активисты — приоритет высокий. Независимые медиа — приоритет высокий. Духовные сообщества, провоцирующие критическое мышление — приоритет средний».
    Дальше шел детальный список — имена, ссылки, краткие характеристики. И в самом конце раздела о духовных сообществах — короткая пометка:
    «Обратить особое внимание на блогера "Путник" (ЖЖ, Телеграм). Набирает аудиторию, риторика — опасная. Призывает к осмысленности, критике системы. Аудитория — интеллектуалы, разочарованные креативщики, духовно ищущие. Потенциальная угроза. Рекомендуется мониторинг с перспективой дискредитации».
    Гийом медленно поднял голову, посмотрел на Михаила Петровича. Тот заметил взгляд, кивнул.
    — Вопросы есть?
    — По «Путнику», — Гийом постучал пальцем по папке. — Я уже знаком с его материалами. Интересный случай. Могу взять лично?
    Михаил Петрович прищурился.
    — Лично? Обычно ты предпочитаешь политиков и активистов.
    — Обычно, — согласился Гийом. — Но этот другой. Он не играет по правилам. Он искренне верит в то, что пишет. А это опаснее любой политики.
    — Хорошо, — Михаил Петрович кивнул. — Он твой. Но помни: не спеши. Сначала изучи. Потом действуй.
    — Я всегда изучаю, — Гийом улыбнулся — тонко, профессионально. — Инквизиция учила терпению.
    Михаил Петрович не понял шутки, но кивнул одобрительно. Планерка продолжилась.
    А Гийом сидел, глядя на папку, и внутри разгоралось знакомое, почти забытое чувство — азарт охоты. Не на дичь. На достойную добычу.
    Той же ночью, в разное время, в разных концах города, два человека не спали.
   
    Чертаново, двадцать три ноль-ноль.
   
    Теофил сидел за компьютером, проводил онлайн-встречу с сообществом — двадцать три человека, маленькие квадратики на экране, лица в полумраке домашних комнат. Тема вечера: «Как найти смысл в эпоху цифрового шума».
    Он говорил тихо, без пафоса, делился не ответами, а сомнениями.
    — Я не знаю, как вам найти смысл, — признался он в какой-то момент. — Я сам ищу. Каждый день. И иногда кажется, что вокруг только шум — реклама, новости, мнения, советы. Миллион голосов кричат: делай это, думай так, хочи того. И в этом крике теряешь собственный голос. Забываешь, чего хотел ты сам. Не потому что тебя заставили. А потому что заглушили.
    Кто-то в чате написал: «Как же с этим жить?»
    Теофил помолчал, подбирая слова.
    — Останавливаться. Хотя бы иногда. Выключать все — телефон, компьютер, телевизор. И слушать тишину. Слушать себя. Спрашивать: чего я хочу на самом деле? Не что мне говорят хотеть. А что хочу я. Это страшно. Потому что ответ может оказаться неудобным. Но это единственный способ не потеряться.
    Одна из участниц — женщина лет сорока, на аватарке кошка — заплакала. Включила микрофон, сквозь слезы:
    — Спасибо... Я думала, что я одна. Что со мной что-то не так. А оказывается... оказывается, это не я сломана. Это мир сошел с ума.
    — Нет, — возразил Теофил мягко. — Мир не сошел с ума. Мир просто забыл, зачем существует. И пытается заполнить пустоту шумом. Но мы — не обязаны участвовать в этом.
    Встреча закончилась в полночь. Люди расходились медленно, писали в чат: «Спасибо», «До встречи», «Вы дали мне надежду». Теофил читал, отвечал каждому. Чувствовал хрупкое, теплое что-то — похожее на соборность, которую он помнил из своего времени. Когда люди собирались не ради выгоды, а ради общности.
    Закрыл ноутбук. Подошел к окну. Смотрел на ночное Чертаново — серые коробки, редкие окна со светом, пустые дворы.
    — Они слышат, — прошептал он. — Немногие. Но слышат. Значит, не зря.
   
    Садовое кольцо, двадцать три ноль-ноль.
   
    Гийом сидел в конференц-зале на седьмом этаже, участвовал в планерке по новой кампании. На экране — фотография мужчины средних лет, оппозиционного политика, неудобного для власти.
    — Задача: дискредитировать, — объяснял Михаил Петрович. — Не грубо. Не через фейки. Через правду. Найти в его биографии что-то некрасивое — старый долг, неудачный брак, сомнительные связи. У всех что-то есть. И подать это так, чтобы люди усомнились: а тот ли он, за кого себя выдает?
    Гийом слушал, делал пометки. Говорил редко, но метко.
    — Не нужно доказывать, что он плохой, — сказал он в какой-то момент. — Нужно просто посеять сомнение. Задать вопросы. «А правда ли он так честен, как говорит?» «А не преследует ли свои интересы?» «А можно ли ему доверять?» Люди сами додумают остальное. Недоверие заразно.
    Михаил Петрович кивнул одобрительно.
    — Именно. Гийом, ты понимаешь суть.
    Планерка закончилась поздно. Все разошлись. Гийом остался, допивал кофе, смотрел на ночной город за окном.
    Холодная эффективность. Правильная подача правды. Контроль через сомнение.
    Он улыбнулся — довольно, почти счастливо.
    — Совершенство, — прошептал он. — Абсолютное совершенство. Не нужно костров. Не нужно цепей. Достаточно алгоритмов. И люди сами станут тюремщиками друг для друга.
   
    На сотом этаже башни «Федерация», в офисе Воланда, дежурная смена наблюдала за сплит-экраном.
    Слева — Теофил, маленькая фигурка в окне чертановской квартиры, стоящая у окна и смотрящая в ночь.
    Справа — Гийом, силуэт в пустом конференц-зале, допивающий кофе и улыбающийся своим мыслям.
    Воронов, дежуривший этой ночью, присвистнул.
    — Синхронность идеальная. Оба работают с одними инструментами — слово, убеждение, эмоциональное воздействие. Но вектор противоположный. Один строит общность. Другой разрушает доверие. Один дает надежду. Другой сеет сомнение.
    Азеф, стоявший у панорамного окна, кивнул.
    — Они еще не знают друг о друге. Но скоро узнают. Это неизбежно.
    — Ставки? — Воронов повернулся к нему с усмешкой.
    — Не играю, — Азеф покачал головой. — Но интересно. Очень интересно. Что победит: искренность или профессионализм? Вера или технология?
    — Технология, — уверенно сказал Воронов. — Всегда побеждает технология. Потому что она не зависит от настроения, усталости, сомнений. Она просто работает.
    — Может быть, — согласился Азеф. — А может, на этот раз будет иначе.
   
    Поздним вечером двадцатого января Максим заметил странность в статистике блога Теофила. Сидел, изучал графики охвата, вовлеченности, географии аудитории — и нахмурился.
    — Теофил, глянь сюда.
    Теофил подошел, посмотрел через плечо. На экране — резкие всплески активности в комментариях, но не органичные, а какие-то механические.
    — Видишь? — Максим ткнул пальцем в график. — Вот здесь нормальная дискуссия. Люди спорят, но по делу. А вот здесь — резкий скачок. Кто-то профессионально разжигает конфликт. Вбрасывает провокации, подогревает эмоции. И делает это методично.
    Теофил вчитался в комментарии. Увидел паттерн: кто-то задает вопросы, которые звучат невинно, но бьют в болевые точки. Кто-то цитирует его слова, но слегка искажая смысл. Кто-то противопоставляет подписчиков друг другу — «истинные последователи» против «сомневающихся».
    — Это не стихийно, — прошептал он. — Это кто-то делает специально.
    Лена, сидевшая на диване с планшетом, подняла голову.
    — Может, просто тролли? Придурки, которым нечем заняться?
    Теофил покачал головой.
    — Придурки хаотичны. Они бьют наугад, ради развлечения. Это — методично. Кто-то изучает аудиторию. Знает, на что нажимать. И делает это не для развлечения. А для разрушения.
    Максим откинулся на спинку стула, потер лицо руками.
    — Блин... я боялся этого. Ты стал слишком заметен. Тридцать тысяч просмотров, пятнадцать тысяч подписчиков, высокая вовлеченность. Это уже не подполье. Это поле радаров. И кто-то заметил.
    — Что делать? — спросила Лена.
    Теофил посмотрел на экран, на поток комментариев — настоящих и фальшивых, искренних и манипулятивных. Потом на Максима. Потом на Лену.
    — Продолжать, — сказал он спокойно. — Если остановимся — они победили. Если изменим то, что говорим, из-за страха — они победили. Единственный способ противостоять — быть честными. До конца. Чего бы это ни стоило.
    Максим хотел возразить, но промолчал. Потому что знал: Теофил прав. Потому что сам бы не смог иначе.
    — Ладно, — выдохнул он. — Тогда хотя бы будем осторожны. Модерация комментариев, блокировка троллей, проверка подозрительных аккаунтов. Если кто-то начал охоту — мы не облегчим ему задачу.
    Теофил кивнул.
    — Договорились.
    Лена подошла, обняла обоих.
    — Мы вместе, — сказала она тихо. — Что бы ни случилось — мы вместе.
    Они стояли на кухне маленькой квартиры в Чертаново, троица против чего-то большого, невидимого, но уже приближающегося. Снег за окном снова пошел — тихо, мягко, укрывая город белым одеялом.
    И где-то в этом же городе, на другом конце, в теплом офисе на седьмом этаже, Гийом Ренар сидел за компьютером, просматривал профиль «Путника», делал пометки в отдельном файле.
    — Скоро, — прошептал он, глядя на экран. — Скоро мы встретимся. И тогда я узнаю, кто ты. И ты узнаешь, кто я.
    Он закрыл ноутбук, встал, надел пальто. Вышел в ночь.
    Москва спала беспокойным сном, полным снов, которые никто не вспомнит утром.
    А на сотом этаже башни «Федерация» Воланд Эдуардович сидел у панорамного окна, держал в руке бокал с коньяком цвета старого янтаря, смотрел на огни города и думал о том, что эксперимент перешел в новую фазу.
    Фазу, где ставки становятся реальными.
    И кто-то — обязательно — заплатит.